Без рубрики

Сентябрь 68-го был

О красивых датах и красивых студентах

 

О т годовщин принято чего-то ожидать. Пример советского помешательства на юбилеях грубый, но зато наглядный: гражданские культы ставят себе на службу жажду цикличности ничуть не хуже религиозных. «50 лет назад что-то было, значит, и сейчас что-то будет». А для нас это просто повод написать пару текстов. Этот, например, про студенчество.

Французский 68-й, к слову, тоже закончился в дату. На День взятия Бастилии пришлась первая демонстрация, прошедшая по болотному сценарию: никаких ковыряний брусчатки и слезоточивого газа, «поорали и разошлись». На целых три месяца событий хватило — празднуй не хочу, из-за чего, начиная с мая уже года 18-го, мы сидели, ждали, когда же произойдет что-то действительно юбилейное, с чем можно было бы вступить в хоть сколько-нибудь серьезный диалог, но на заявку к нему во Франции не тянули ни начавшаяся в апреле забастовка французских железнодорожников, ни июльские беспорядки из-за… ЧМ-2018. Даже на уровне текстов. Все-таки думалось, что где-нибудь в Guardian выйдет какое-то подобие ревизии, идущей дальше сравнения двух поколений протестующих. Настолько повыпадали зубы у мейнстрима левой публицистики. Но наконец кое-что все-таки произошло.

«Советник по безопасности президента Франции Эмануэля Макрона избил протестующего: ВИДЕО». История из числа тех, что становятся прекраснее с каждой новой деталью. Герой дня у нас 91-го года рождения, типичнейший французский миллениал, чистейшее отражение тех, кого он лупил на злополучной первомайской демонстрации (снова дата). Фамилия не шибко вишистская: корни у Александра Беналла марокканские. Ко всему прочему, он убежденный социалист, с 19 лет состоящий в Mouvement des jeunes socialistes, французском отделении ЕС-югенд. То есть, еще раз: выхватив шлем и дубинку у жандармов, на внуков 68-го года набросился 27-летний левак-марокканец.

Романтический май 68-го огребает от мая 68-го политического

Тут вспомнят, что свои молодчики были и у социалиста Миттерана, но главный нюанс здесь поколенческий. Миттеран в плане некоторого общего понимания публичной политики принадлежал к деголлевской эпохе полностью. Макрон, в свою очередь, родился через девять лет после студенческих волнений. Человек с философским образованием, ассистент Рикера — понимание битвы за Сорбонну у нынешнего президента Франции в разы лучше, чем у большинства поджигателей парижских макдаков. Пожалуй, понимание это даже лучше, чем у всех его предшественников вместе взятых: тут все рассказали и показали буквально из первых рук: студенты те же и лозунги те же, просто с ними научились работать. В то же время складывается стойкое ощущение, что для наших левых друзей эти перемигивания кажутся не настолько очевидными. Что поделаешь, работа 24/7 в должности менеджера повсеместно доминирующих идей неизбежно вызывает некоторую профессиональную деформацию, глаз замыливается.

Близнецы

Д ва Красных мая встретились в этом году на улицах Парижа, и это не просто фигура речи: в смысле некоего «единого революционного творчества интеллигенции и пролетариата” мая 68-го не было вовсе. Именно здесь и стоит искать истоки ресентимента у маскировавшихся под «новых философов” ортодоксальных марксистов, которым революции в словах, а не вещах, оказалось мало, которые искренне верили, что сейчас эти молодые бестии перестанут дурачиться с ЛСД, возьмут в руки винтовки и наконец займутся делом. Прекрасная характеристика за авторством Делеза: «..с самого начала присутствует в их книгах: ненависть к маю 68-го года. Именно ради этой ненависти они сформировали свой субъект высказывания: “Мы, ведь это мы устроили май 68-го, говорим вам, что это было глупо, и больше мы этого не повторим”. Озлобленность по отношению к 68-му — это единственное, что у них есть». Что же все-таки было? Несомненно, был май 68-го романтический в виде овеянного неугасающим ореолом славы и жажды жизни массового студенческого протеста, направленного во все стороны французского общества; был (и есть) циничный, постаревший и выучивший много уроков май 68-го политический, который постоянно прикрывается первым и порождения которого подчинили себе науку, политику, искусство, СМИ, перекинулись через Атлантику и вернулись обратно, чтобы всерьез вести споры о том, чего желали и чего добились романтики-революционеры. Что здесь бесспорно, так это факт возвращения протестующих в университеты в сентябре 68-го года, который без всякого сомнения был и сделал возможным продолжающееся по сей день безраздельное царствование левого дискурса. Через несколько лет французские романтики 68-го выпустятся, пойдут работать и сожрут все, что попадется им на пути.

Два мая и один сентябрь — если это не секрет победы, то как минимум достаточное объяснение поражений похожих «проектов» в других странах и другие времена (что оказывается справедливо и для самой Франции). К примеру, юбилейные («1917», «1968») протесты последних двух лет в России, крутившиеся вокруг личности президента, во многом — просто по инерции. Все-таки Путин совсем-совсем не Де Голль. Путин никоим образом не является для неблагодарных детей Родины отцом республики, победившим мировое зло. Это отчим, в лучшем случае —  троюродный дядя, который, ну так получилось, распоряжается вашим имуществом. И именно поэтому Владимир Владимирович и не воспринимается как основной раздражитель: под антипутинскими лозунгами, какой бы темы они ни касались, лежит целая тьма слабо артикулированных требований не к абстрактной власти, а к «здесь и сейчас». Просто для выражения и объяснения повестки «здесь и сейчас» нужны взрослые, серьезные люди, которые бы могли ассоциировать себя не столько с самим протестом, сколько с протестующими. Итак, первый необходимый ингредиент у нас есть. Кто исполнил его функцию во Франции? Грубо говоря, эти двое:

Не стоит считать, что эта функция была чисто символической. Интеллектуалы такого уровня сделали возможным не только объяснение романтического мая 68-го через «здесь и сейчас», не только закрепили его значимость, но и обеспечили победу его дожившего до седин политического брата-близнеца, пригласив своих студентов к участию той самой революции в словах, сделавших из сентября 68-го бомбу замедленного действия. Удивляться тому, что студенты на Дворцовой и Тверской не могут связать двух слов, станут только те, кто пытается просто скопировать визуальную сторону майских событий, начав с фотографов, режиссеров, художников, политтехнологов, в общем, кого угодно, кроме главных действующих лиц. Но кто бы мог подобно Фуко и Сартру чувствовать такую же солидарность с протестующими, мысленно сказать себе «все они студенты, а значит они и мои студенты», взять в руки этот мегафон? Мартынов и Вахштайн? Но не сочтите это за упрек последним в бездействии, ведь акт подобного интеллектуального выступления в наших условиях был бы не до конца честен: на Тверской и Дворцовой не было студенчества. Не было его и в тот момент, когда государство всерьез взялось за Европейский университет и Шанинку — академические сообщества, которые это самое студенчество пытались организовать хотя бы на своей территории. Где были голоса протеста, захваты аудиторий, срывы лекций и бойкоты даже не одобряющих такую политику профессоров других вузов, а просто промолчавших. У реального студенческого протеста огромный арсенал, но того, кто рискнул бы им воспользоваться тогда не было и в помине. А это, как ни удивительно, наш второй ингредиент, и его бы тоже стоило бы поискать.

Твои университеты

Т акими поисками заняты не только мы. Есть замечательный вышкинский журнал DOXA с не менее замечательным редактором отдела «Университет» Арменом Арамяном. В этом году, руководствуясь теми же интенциями, что и автор настоящей статьи, они запустили проект «Верните мне мой 68», провели пару конференций c телемостами по скайпу с участниками того самого мая 68-го, написали кучу текстов, устраивали просмотры «Цвет воздуха — красный», «Забриски пойнт» и «Мечтателей», а венчала все это прошедшая 7-го сентября на Факультете гуманитарных наук ВШЭ конференция «Какая критика нужна современному университету», где DOXA представлял г-н Арамян собственной персоной. Послушать ее запись можно здесь.

 

Не дающая нам покоя Проблема, которая прослеживается во всей развернувшейся с весны деятельности наших коллег, заключается в том, что г-н Арамян по какой-то причине считает, что студенты, вышедшие на улицы Парижа в мае 68-го, студенты, слушающие его в аудитории Факультета гуманитарных наук, остальные студенты Высшей школы экономики и студенты РФ вообще — это одни и те же студенты. Речь, конечно, не идет о различиях среды, языка, общества и качества образования: нам совершенно не обязательно углубляться в дебри культурной антропологии, чтобы понять ожидания организаторов конференции, вкладываемые ими в понятие «студент». Этот студент должен быть способен что-то критиковать, что-то требовать, что-то предлагать, а его критика, требования и предложения должны быть приняты администрацией. Конечно, мы говорим о субъектности такого студента.

Но мы же слышим и требования, и критику, и требования критики со стороны этих замечательных молодых людей с горящими глазами, слышим дрожащий голос г-жи Меньшиковой из МГУ, заявляющей нам о необходимости прямых действий, и шутки философа Мартынова про анонимные телеграм-каналы под одобрительный смех аудитории мы тоже слышим. Это противоречие разрешается тремя последовательными вопросами. Являются ли участники конференции студентами? Формально да. Являются ли они здесь субъектами своих требований и критики? Тоже да. Но являются ли они «студентами как субъектами»? Мы вынуждены ответить отрицательно.

Дело в том, что само по себе желание писать исследования на любые работы и получать регистрацию любых научных проектов, намерение изгнать сексистские шутки преподавателей из стен университета и требование более гуманного отношения администрации к своим подопечным не определяются формальным студенческим статусом примерно никак. Курьез, происходящий в самом центре дискуссии о том, «какая критика нужна современному университету»: г-н Мартынов задается вопросом о том, с какой позиции эта критика должна звучать, но тут летящая по верному, казалось бы, маршруту машина модератора конференции, сжигая резину в облаке дыма, дрифтует на эстакаду политики. Это уже не критика со стороны «студентов». Это критика со стороны консерваторов, москвичей, либералов, малообеспеченных, социалистов, навальнистов, феминисток, инвалидов и специалистов по аналитической философии, которые по некоторому стечению обстоятельств вынуждены делить пространство одного университета. Субъектностью вознаграждаются идентичности, навязывающие повестку, слишком далекую от проблемы, которую, как нам хотелось бы верить, намеревались поставить участники встречи на самом деле. Сформулировать ее можно примерно так: что такое студенческая идентичность? Иными словами, что такое собственно студенчество, которое вытесняет другие идентичности и обязано выступать субъектом любой критики университета и высказывать любые требования к нему? Даже добавим полушепотом: «и где его искать в России?»

Проблема сложная, а в ситуации, когда студент в массовом сознании предстает одетым в мантию и квадратную шапку улыбающимся дебилом из фотобанка, положение кажется безнадежным. Но для начала вернемся к ошибке г-на Арамяна и попытаемся окончательно закрыть вопрос со смешением субъектных и не-субъектных студентов 68-го и 18-го годов во Франции и России. Настолько симметрично, насколько это представляется нам возможным.

Как мы выяснили ранее, какой-то кардинальной разницы между протестами французского студенчества 50 лет назад и сейчас в вопросе субъектности нет, как нет и резонанса от действий внуков Красного мая: это те же самые студенты с теми же самыми лозунгами с единственной поправкой на то, что все лавры исполнителей революционной работы в более широком контексте, нежели просто студенческий протест, достались их дедам. «Пусть бьют витрины и жгут фаеры, мы знаем, как это работает, залейте их водометами и слезоточивым газом, но не более. Мы знаем, как с этим работать. Сентябрь 68-го был, — зачем сажать их куда-то еще, когда через три месяца они снова сядут за университетскую скамью?»

Итак, мы можем рассмотреть в одной плоскости две ситуации, когда происходит массовый протест обучающейся в университетах французской и отечественной молодежи соответственно, при этом в аспекте действующей идентичности мы можем пренебречь социальными последствиями. Нас не волнует, что из этого получилось, главный акцент стоит сделать на том, кто выходит с плакатами и кого разгоняет полиция. В чем же разница между нашим студентом-ЛЕВАКОМ, который сегодня сидит в аудитории с Кириллом Мартыновым, завтра — стоит с плакатом у памятника Пушкину, и французским СТУДЕНТОМ-леваком, слушателем Фуко и участником майских беспорядков? В том, что последний является органической частью столетиями существующей университетской корпорации, задающей его самоопределение и подчиняющей все прочие идентичности. Он может быть сколь угодно марксистом, радикалом, либералом, антиколониалистом, etc, но всевозможные измы здесь будут являться не более чем украшениями, патчами на студенческой джинсовке, которую они не способны заменить. В тандеме с гениями, подобными Сартру и Фуко, он способен не только протестовать, но и вернуться, продолжить свою работу, победить и состариться в качестве победителя.

«Я часть университета, а университет — часть меня». Убежденные в этом индивиды и формируют французское (и в принципе любое настоящее) университетское сообщество. По меткому выражению одного из наших авторов, оно способно переехать в другой город как цыганский табор, и вместе с ним переедет университет. Могут ли похвастаться такой крепостью сборки хваленые либерализм ВШЭ (консерватизм МГУ, снобизм МГИМО), забываемый к третьему курсу как прошлогодний мем, — вопрос к их администрациям. Где искать точки сборки студенческой идентичности, способной подчинить себе все иные способы самоопределения, способной к самостоятельным высказываниям и быть самореферентной хотя бы в пределах одной Высшей школы экономики, когда традиции собственного студенчества стерты двумя революциями, 70-ю годами марксистско-ленинской идеологии и эффективными менеджерами в ректорате — вот это уже хотелось бы услышать от г-на Арамяна и его коллег.