Очерк

Серебряный век

О стилях и судьбе русской поэзии

В русской поэзии было два календарных векас конца восемнадцатого до конца двадцатого. Она началась с Тредиаковского и его од в стиле Джона Драйдена, закончилась Иосифом Бродским и его одами в стиле Джона Донна. О первом мы ещё обязательно поговорим, потому что человек фактически писал до возникновения нормального русского языка. Что же касается второгокакто раз в день его рождения мы написали небольшой очерк, в комментариях к которому нам начали доказывать, что поэт еврейский, хронологически не последний, а также советский/американский, и поэтому не исконно русский. Всё, что можно сказать на тему Бродского, мы либо уже сказали, либо ещё скажем. Сегодня же поинтересуемся тем, откуда вырос феномен русского поэта посреди советской послевоенной пустыни, а также тем, почему он вырос в одиночестве.

Начнём с конца. Бродский родился в 1940 году, в это время из заметных представителей серебряного века жив был только Хармс, который, впрочем, прославился не поэтической деятельностью, а своеобразной прозой, да и жить ему оставалось недолго. Живы были также Ахматова и Цветаева. А за десять лет до рождения Бродского умер Маяковский, и дата его смерти часто считается закрытием серебряного века. Итак, почему серебряный век закрыли?

Наверное, самый узнаваемый символ эпохи

Причины очень просты и известныусилился идеологический контроль над литературой и публицистикой. Это было даже не убийство Гумилёва во время Гражданской войны, когда отстреливать монархистов было обычным делом. К началу тридцатых годов отчётливо запахло индустриализацией, народ надо было мобилизовать, коллективизировать, заставить забыть о футуризме и прочих радостях НЭПа. Первая волна трудовых коллективов отправилась строить Беломорканал примерно во время смерти Маяковского, вторая волна унесла, например, Мандельштама, место захоронения которого до сих пор неизвестно. Кроме физического уничтожения неудобных деятелей литературы, режим препятствовал появлению новых, запугивая население, закручивая гайки цензуры и продвигая концепцию печально известного соцреализма.

Серебряный век закончился хирургически. Это было похоже на ампутациюстарая отмирающая школа была ликвидирована, а её место зачищено. Возникновение даже одного большого поэта в стране «союза писателей» – это уже чудо. Да, конечно, некоторые представители серебряного века остались живы даже после репрессий конца сороковых, но они далеко ушли из поэтической деятельности. История это периода в русской поэзии тем самым напоминает Ренессансную трагедию, в которой главный герой сам копает себе могилу, сближаясь с абсолютным злом, в конце непременно устраивающим Варфоломеевскую ночь.

«Ревельский цех поэтов», отблески русского серебряного века в эмиграции

Почему? Потому, что в какойто момент цвет русской поэзии стал работать в советской парадигме. Одно из поздних проявлений серебряного векафутуризмвообще был взят большевиками на вооружение для создания собственной эстетики. Футуризм как будто направлен в будущее, его объявляли построением поэзии грядущего века, футуристы анархически экспериментировали с формой и «выходили за рамки». Большевикам это подходило, они как раз выстраивали свой «новый мир». Занять нишу кубизма выглядело очень умным ходом, поэтому кубофутуристов целиком употребили на нужды очага мировой революции. Маяковский успешно наступил на горло собственной песне, отойдя от классической лирики в неклассической форме в сторону пролетарской поэзии о советской власти и коммунальной квартире. Романтическая идея революции, яркий красный цвет её флагов и кожаные куртки суровых комиссаров превосходно укладывались в «левофланговость» большинства футуристов. Некоторые из них послужили революции не только чтением стихов со сцены, но и строительством каналов, участием в лесозаготовках и заселением Бутырской тюрьмы.

Однако, не только футуристы остались после революции в России. Да и не у всех была возможность уехать, например, на философском пароходе. Или, тем более, в 1917 году, как Набоков. Сотрудничество с советской властью в бытовых вопросах (не вступать в русскую армию, не агитировать за контрреволюцию, не призывать к восстановлению монархии) вовсе не означало сотрудничество с ней в литературной сфере. Некоторые из поэтов так и не стали посвящать своё творчество новой власти. К сожалению, нельзя сказать того же самого о новокрестьянской поэзиипредставители этого стиля охотно подпевали футуристам, при этом создавая нечто противоположное железному кубизму. Новокрестьянские поэты работали с эстетикой лубка, простоватого «русского модерна». Это был первый в истории русской культуры образец низового искусства, причём низового концептуально, а не только по происхождению своих деятелей (в первую очередь, Есенина и Клюева). На рубеже веков происходило так называемое «возрождение» низового русского стиля, и не в одной поэзииархитектура и живопись также участвовали в процессе. На деле речь шла скорее о создании пласта лубочных коннотаций, при этом стиль творчества отличался от футуристического гладкостью и простотой. Как уже говорилось, этническая русская семантика не помешала известным новокрестьянским поэтам встроиться в советский литературный истеблишмент, и конец большинства из них был трагичным.

Неорусский стиль

Постреволюционный период был излётом серебряного века, многие литературоведы даже связывают его конец с убийством Гумилёва и смертью Блока в 1921 году. Раньше точно нельзябез «Скифов» и «Двенадцати» никакой век не может быть серебряным. Блок и Гумилёв представляли символизм и акмеизм соответственно. Два этих течения составляют лицо периода, они вытащили начало двадцатого века в русской поэзии на пьедестал, пусть и не обойдя лермонтовскую вспышку века золотого.

Акмеизм возник из символизма, противопоставив себя ему. Акмеизм в этом смысле реакционен, но в то же время сопровождает эволюцию к естественному реализму, точности и умеренной образности. Искусство акмеизм отождествляет с преобразованием мира, однако мира самоценного, мира как множества прекрасных вещей. Соответственно, искусство не подчинено какой-либо цели (политической или социальной), а украшает и упорядочивает мир. В собственно поэзии это означает, среди прочего, и точность форм, то есть предпосылки к реализму, не противоречащему классической концепции стихотворного текста. Акмеизм, как и футуризм с новокрестьянским стилем, отлично подходит для создания эстетики, но эта эстетика гораздо более широка. Она не привязана к конкретному набору образов, потому что её парадигма охватывает весь идеализированный мир. В этом смысле акмеизм, несмотря на компактность описываемых объектов [это больше правило хорошего тона акмеиста – прим. ред.], неизмеримо менее локален, чем футуризм.

Типичный представитель, а в некоторых источниках и основатель акмеизма, Николай Гумилёв, во время Первой Мировой войны вступил в Императорскую армию добровольцем, был награждён Крестом. После революции остался в России, работал в Петрограде, и в 1921 году за «участие в контрреволюционной организации» расстрелян, предположительно, на Лисьем носу. В том же году в Петрограде умер Александр Блок. Его судьба отличалась от судьбы Гумилёваон сотрудничал с советской властью и много для неё работал. Тем не менее, также был помещён под арест, разочаровавшись в новом режиме. Уже в первые послереволюционные годы он предсказал скорый конец серебряного века:

Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь! Мы задыхаемся, мы задохнёмся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу!

Блоку принадлежит поэма «Двенадцать», в которой он ёмко проиллюстрировал смерть России. Поначалу захватившая его эстетика «пожара революции» должна была, по образу и подобию футуристов, превратить Блока в анархокубиста, и некоторые склонны этим объяснять неклассический слог поэмы. Однако, нам представляется, что это просто символ, при этом крайне точный и понятный. Блок принадлежал к символистам, причём не к первому их поколению. Мы в этом очерке последовательно идём от конца к началу, поэтому и русский символизм будем описывать с завершения. Самому явлению свойственна крайняя аллегоричность, собственно, название здесь говорит само за себя. Метафоры как основной инструмент выражают некую философскую концепцию, единой формулировки которой, увы, не найти, но суть лежит в недостаточности точных средств выразительности для полного описания мира.

Александр Блок

Очевидно, такой подход к поэзии должен был породить реакционный реализмакмеизм в случае русской поэзии, детальный пейзаж в случае европейской прозы. Французский символизм в своё время привёл к возникновению феномена Марселя Прустаописания экзистенциальной проблематики классическими инструментами реализма. Джеймс Джойс, конвертируя аллегоричность во множественные отсылки к другим авторам, пришёл к Одиссее Леопольда Блума. Русский символизм привёл Константина Бальмонта к голодному бегству в Париж после революции, для которой он сам немало сделал за свою жизнь.

С точки зрения же начала пути символизм теряется в кризисе восприятия литературы, начавшемся в Европе в конце XIX века. Эстетика здесь, противоположно случаю акмеизма, была возведена в абсолют. Мир не обладает, согласно воззрениям символистов, самоценностью, и нуждается в усовершенствовании, в самодостаточной метафоре. Формализм должен быть конвертирован в управляемую аллегорию, а она управляема уже по принадлежности создателю. Вот такими создателями и видели себя символисты, не брезгуя ни экспериментами с формой, ни традиционностью содержания.

Символизм начинался в тёмных, хотя и освещённых слабым светом золотого века, временах русской поэзии Тютчева и Фета. Он возникал как кризисное явление, то есть органично и закономерно; развёрнутый им серебряный век не только продолжил и развил русскую поэзию, но и привёл её к нелогичному концу. Трагедия России, смерть русской культуры на пожарище революции, превратила временную ось поэзии в обрубок. Одна из главных потерь серебряного векато, что мы не увидели его продолжения. Одинокий в своей категории Набоковуникальный способ увидеть русский роман зрелого периода культуры, интербеллума или позже. Так же и Бродский, единственный всход на пепелище, даёт одностороннее представление о том, какой могла быть русская поэзия двадцатого века.

Что мы думаем о серебряном веке? Серебряный векэто блистательная трагедия. Он, как ничто, обогатил русскую литературу, сопровождая саму Россию на эшафот. Наша культураглубоко письменная, слова на бумаге всегда стоят в центре русского выражения. Мы не блистали в живописи, да и сейчас визуальная эстетика у нас не просто не создана, но даже с трудом перенимается у западных пионеров. А поэзияэто область, где русское искусство может создать действительно экспортный продукт, даже глядя в мёрзлую яму братской могилы на Дальнем востоке или в болота Лисьего носа. Поэтому те, кто говорят «серебряный веквсё, что у нас есть», не так уж и неправы.

Алексей И. Осколков