Очерк

Ревенант

Об эстетике первобытности

-Он жив, Фитц! Так нельзя!

-Так пристрели его.

«The Revenant» — прекрасный фильм. Что вполне закономерно — его делали для подготовленного зрителя. Чувствительным юношам и барышням, падающим в обморок от одной мысли о восьмисотфунтовой медвежьей туше, нависающей над беззащитным человеческим телом, лучше его не смотреть. Уровень саспенсивной неопределенности, который создаёт сцена, в которой Хью Гласса терзает медведь, зашкаливает: зрители ждут, что животное набросится на следопыта и ранит его в одном стремительном броске, запустив двигатель сюжета, но не тут-то было.

В жизни так не бывает.

Медведь бросается на Хью снова. И снова. И снова. До тех пор, пока что-то внутри самого зрителя не завопит: «Хватит! Остановись! Когда это закончится?!».

Это очень умный фильм. Сцена за сценой, шаг за шагом, он постепенно приближается к максимальному отождествлению между Глассом и зрителем. Персонаж Ди Каприо в течение всего фильма озвучивает всего несколько строчек диалога (тот же приём, кстати, использовали Valve в серии HalfLife, создав один из самых глубоких эффектов погружения игрока в мир видеоигры), превращая такое привычное человеческой культуре явление, как речь, в роскошь.

Это, пожалуй, самый важный и травмирующий урок «Возвращенца»:

Голос – это роскошь.

Голос не нужен и опасен в дикой природе, речь смертельна, когда вокруг – американский фронтир, граница, едва освоенная европейской цивилизацией в Новом Свете. Стоит сказать слово на английском – и всё ополчится против тебя. Разговор идёт не просто о том, что звук привлекает индейцев и диких животных — стоит подумать, как англичанин, и смерть подберётся на шаг ближе. Стоит мыслить, как мыслит человек Нового времени и эпохи Просвещения, и ты погиб — такие не выживают в условиях, в которые попал горный проводник Хью Гласс.

Единственная и самая умная вещь, которую делает он для выживания – это отказ от Нового времени. Отказ от Просвещения. Отказ от любых возможных удобств, мыслительных конструкций и концепций, которые не позволяют ему чувствовать себя в лесу так, как чувствовал бы себя в нём зверь.

Иными словами, перед нами история о попавшем в дикую природу человеке. Старая-добрая «робинзонада», в которой, правда, всё вывернуто наизнанку. Робинзон Крузо входил в лес, вооружённый всеми благами Европы Нового времени – инструментами, оружием, одеждой, знаниями о строительстве, животноводстве, сельском хозяйстве и охоте. Гласс отказывается от всего этого за ненадобностью и из необходимости – он понимает, что все эти навыки лягут на него мёртвым грузом и погребут под собой.

Хью совершает то, что по своей воле сделать нельзя: мировоззренчески он возвращается к детству человечества, в эпоху первобытности, во время, когда горизонт ещё был горизонтом, а Робинзона нельзя было помыслить: человек был слишком слаб для того, чтобы конкурировать с Природой на равных. Гласс активирует тот тип мировоззрения, который оказался прочно забыт его современниками и который заключается в создании ассоциаций и «бриколажей», как их бы назвал Леви-Стросс:

«…существует одна форма деятельности, позволяющая достаточно хорошо воспринять в техническом плане то, что в умозрительном плане могло быть наукой, которую мы предпочитаем называть «первичной», а не примитивной. Такую деятельность обычно обозначают словом бриколаж (bricolage). В своём прежнем значении глагол bricoler применяется к игре в мяч, к бильярду, к охоте и верховой езде — обычно чтобы вызвать представление о неожиданном движении: отскакивающего мяча, лошади, сходящей с прямой линии, чтобы обойти препятствие. В наши дни бриколер — это тот, кто творит сам, самостоятельно, используя подручные средства в отличие от средств, используемых специалистом…»

Хью Гласс становится тем, кто сшивает все сущности, что попадутся ему под руку, в единое полотно, взаимодействуя с Природой и миром как индеец — Пятница, с уважением входящий в лес, полный одушевлённых и ни в чём не уступающих человеку сущностей, которых нужно уважать и бояться (но – и это самое главное – с которыми можно заключить союз), а не как западный человек, привыкший к тому, что у него под рукой оказываются всегда готовые и рабочие ассоциации сущностей (assemblages, если говорить в терминах современной постмодернистской социологии), вроде машин, ружей, пуль, повозок с лошадьми, и, конечно, других людей.

Следопыт умирает не один раз: он погибает, чтобы возвратиться в мир, по крайней мере ещё два раза: во время снежного бурана, который Хью пережил благодаря примитивному гробу-шалашу, и сразу после падения с многометровой высоты и ночи, проведённой в утробе мёртвой лошади. Гласс оказывается полностью погружён в это состояние мифологического сознания, в котором туше мёртвого бизона и огню костра должно быть оказано столько же (если не больше) уважения, сколько и группе вооружённых людей. «The Revenant» чётко показывает нам, что случается с теми, кто зазевался и вовремя не поклонился самым, казалось бы, мерзким и бесполезным вещам (вроде тела мёртвой лошади) – они умирают, застигнутые врасплох Природой, Лесом и их агентами – индейцами. Главный антагонист – Джон Фицджеральд – в начале фильма вызывающий ощущение здорового страха и недоверия, в конце вызывает лишь жалость: до самой своей смерти он так и не понял, что (парадоксально) находится не в бостонском кабаке во время очередной драки у барной стойки, а в Скалистых Горах, которые требуют себе уважения и почестей.

Именно в этом заключается травматичность «The Revenant»: он напоминает людям Нового времени, привыкшим к смартфонам, Интернету, пространству современных городов, в котором почти невозможно остаться одному, о мире, который всегда простирается за границами освоенной территории, мире, в котором первобытная философия всё ещё оказывается самой действенной, а путешествие, начавшееся ради мести, заканчивается словами, которые утверждают право Природы на совершение правосудия:

— Revenge is in God’s hands…not mine.

Степан В. Козлов