Эссе

Эстетика либерализма

О коллективном и индивидуальном

Консерватизм – это политическое и философское течение, продвигающее сохранение традиционных ценностей и социальных институтов. Либерализм – политическое и философское течение, полагающее основной ценностью свободу и развитие личности. В последнем есть нюансы, так как американский либерализм, например, ставит равенство выше свободы, однако базовые права человека находятся в центре любой либеральной идеологии. К сожалению, там, откуда взяты определения, не написано, почему либерализм и консерватизм принято противопоставлять.

Конечно, в некоторых западных странах основная политическая дихотомия выглядит именно так. Но нет оснований думать, что сохранение традиционных ценностей по умолчанию происходит за счёт ущемления личной свободы. В некоторых случаях консерватизм – это даже не сохранение, а возврат к чему-то уничтоженному. В России, например, сохранять особо нечего, так что среди консерваторов принято ориентироваться на дореволюционную страну, институты которой были полностью ликвидированы советским режимом. Правда, и личная свобода в империи была гораздо шире, чем при советах, так что здесь консерваторы в чём-то либеральны. Но мы тут политикой не занимаемся (почти), нас больше интересуют культурология и искусство.

Либерализму часто приписывают стремление к реформам. В этом смысле он действительно может быть противопоставлен консерватизму, однако само соответствие между идеализацией свободы и постоянными реформами спорно. Если понимать свободу как отсутствие ограничений, то всякое внешнее воздействие ей противоречит. Разумеется, это не касается политики, потому что общественные институты сами по себе статичны, и без реформ обеспечить их развитие не получится. Не то в массовой культуре.

Массовая культура с момента своего появления непрерывно развивается вместе с обществом, и смена политической идеологии имеет здесь направляющую роль. «Славная революция» и политика Людовика XIV предвосхитили эпоху Просвещения, обеспечив свободу печати и слова. Английский либерализм, в классическом виде вышедший на пик развития во времена Уильяма Глэдстоуна, создал условия для процветания Викторианской эпохи. Массовая культура довольно часто проходит через революции, на неё пытаются влиять, её даже пробуют создавать. Либерализм здесь есть освобождение её от воздействия, ставка на естественную эволюцию. Тогда как слева её пытаются политизировать, понижая статус до инструментального, справа массовая культура выглядит вполне самостоятельной вещью. Отследить её развитие (конечно, сделав и свой вклад) и минимально перенаправить (например, контролировать стремительно деградирующие уличные вывески в провинции) – это либеральный подход. Разумеется, не в чистом виде, но обеспечение чистой свободы предполагает позицию наблюдателя, причём, желательно, из далёкого будущего.

Это не эстетика либерализма, но футуризм обязан либерализму своим существованием

Консервативный подход к массовой культуре состоит в акцентировании традиционных ценностей и культурных парадигм. Вообще говоря, это передача человеку эксклюзивных прав на фиксацию состояния общества, что вполне естественно для социальных институтов, но спорно в сфере искусства. Если государственное устройство можно относительно быстро реформировать, подогнав под нужды изменившегося общества, то в вопросах культурной политики люди гораздо более инертны. А перекосы в этой области могут быть гораздо более трагичны – если низы общества перерастут консерватизм или даже бесплодие государства в массовой культуре, это государство обречено. Опять же, далеко ходить за примером не стоит, можно просто проанализировать ситуацию в родных пенатах восьмидесятых годов. Гигантский дисбаланс между высоким уровнем образованности населения и мизерным объёмом политических свобод – просто ничто по сравнению с пропастью между спросом населения на массовую культуру и готовностью государства её предложить. При этом государство изо всех сил пыталось удержать монополию, что в результате привело к километровым очередям в Макдональдс, давке на концерте Металлики и неразборчивой безоглядной любви к «американщине» в даже самом нелицеприятном виде.

Своей поп-культуры, своего хотя бы элитарного искусства, своей спекулятивной эстетики в России сейчас нет. Всё, что делают на западе, по умолчанию красиво, по умолчанию предпочитается отечественным альтернативам, это уже коллективное бессознательное. Создать же собственный хотя бы подражательный продукт мирового уровня пока что не выходит. Частично мы обязаны этим отсутствию национально-ориентированной интеллигенции, частично – катастрофическому провалу советской эпохи. Марксизм и консерватизм, пусть и не постулируемый вслух как консерватизм, здесь сыграли нам далеко не на руку.

***

Политическая идеология, господствовавшая в стране, безусловно, определила и развитие культурных институтов. Политический обскурантизм привёл к гипертрофированному консерватизму культурному, который и отправил режим на свалку истории. Однако и сами политические течения создают определённую эстетику. Здесь мы опять возвращаемся к консервативной революции, которую иногда называют ренессансом традиции. В недавнем эссе Дмитрий Д. Плотников утверждал, что консервативное возрождение явилось естественным этапом развития западной цивилизации, тогда как либеральная контрреволюция осталась в прошлом уже к концу викторианской эпохи. Со вторым утверждением согласиться невозможно, и ниже мы покажем, почему. Насчёт первого же возражений нет. Тем не менее, не всё так радужно и безболезненно, как полагают апологеты консерватизма.

К двадцатому веку в Европе возник термин «массовый». Искусство готовилось стать массовым, так как население континента достигло интеллектуального уровня полноценных его потребителей. Индустриализация, распространение грамотности, повышение мобильности – всё это обеспечило появление в будущем не только массовой эстетики, но и эстетики массовых движений. Когда впервые стало возможным собирать миллионы людей под флаги политических движений, одевать их в одинаковые коричневые рубашки и проводить маршами по улицам европейских городов, возник настоящий двадцатый век. В двадцатом веке людей стало настолько много, что они устроили две мировые войны, подняли с пола и попробовали на вкус социализм, полетели в космос и стали экономить питьевую воду.

Все идеологии, использовавшие эстетику миллионных армий одинаковых людей, провозглашали возврат к традиционным ценностям и консерватизм. Случайность? Вовсе нет. Либерализм не может соседствовать с коллективизмом, он по определению индивидуалистичен: свобода личности не иллюстрируется маршами в коричневых рубашках. Традиционализм, граничивший с реакцией, создал эстетику коллектива, авторитарного и обезличенного. В результате многообразие идеологий – от ультраправого корпоративизма Салазара до ультралевого национал-социализма Гитлера – превратило Европу в трудовой лагерь, взяв на щит традиционные ценности и консервативную эстетику. Безусловно, как здоровый ответ на несбалансированное развитие общества они все были полезны, обеспечив своим странам также экономические успехи, но всё это работало только на малых временных масштабах. Реванш традиционализма несовместим с эволюцией, и на это есть две причины: неясная граница с обскурантизмом (идейная проблема консервативной революции), и массовость, коллективизм и унификация – проблема эстетическая.

Фашизм и подобные ему идеологии обосновались в Италии, Испании, Португалии, Германии и некоторых других странах. Они противопоставляли себя большевизму как абсолютному злу, однако сами были похожи на советский режим не только политически и экономически, но и эстетически. Пропаганда создала абсолютно новый пласт массовой культуры, невозможный в просвещённом девятнадцатом веке. Государства строили гигантские военные машины, поголовно мобилизуя население, им нужна была строго консервативная эстетика коллективизма.

Во многом благодаря этому стало возможно, наконец, очертить эстетику либерализма. Либерализм, как уже говорилось, ставит личность в центр вселенной, подчиняя ей все общественные процессы, и поэтому противопоставляется коллективизму. В то же время, индивидуализм не сразу приживается в индустриальном обществе, то есть поначалу обладает некоторой направленностью в прошлое. Здесь появляется парадокс либерального консерватизма – личная свобода, оставленная в традиционном обществе, имеет большую ценность, чем развитие общества само по себе. Однако, когда победа массовых идеологий стала очевидной, либерализм и консерватизм вышли из размытой зоны и снова встали на свои места – первый теперь устремился в будущее, к освобождению от коллектива, реакционного традиционализма и авторитарных правительств, а последний встал на защиту традиционных ценностей.

Но парадокс и трагедия двадцатого века – не просто впадение в крайность, а путешествие между разными крайностями. После обскурантизма авторитарного наступили годы обскурантизма анархии. Шестидесятые, золотые годы левых, смешали картину либерально-консервативной дихотомии. Эстетика либерализма была частично присвоена бесконтрольной сменой общественной парадигмы. Свобода была осмыслена людьми как упразднение ограничений, в том числе моральных. Сексуальная революция, например, в своих болезненных проявлениях сильно напугавшая первый мир, была одним из факторов, обеспечивших консервативный реванш. Пользуясь тем, что либерализм дискредитирован, консерваторы присвоили себе другую часть его эстетики – нетерпимость к нетерпимому и бескомпромиссное отношение к свободе. Этим, в частности, вызваны мысли Дмитрия Д. Плотникова о том, что либерализм – идеология прошлого, времён Руссо и покоренья Крыма. Либерализм не может исчезнуть как чистое состояние, даже если консерваторы возьмут на вооружение его ценности. В сущности, это даже не противоречиво. Как говорилось выше, либерализм и консерватизм – это не антонимы, поэтому одно никогда не заместит другое.

***

У эстетики либерализма есть и другие атрибуты. В шестнадцатом веке в Аквитании жил писатель Мишель де Монтень. Его воспитали в аскезе, начало жизни Мишель вообще провёл в бедной семье, куда отец отдал его на попечение, чтобы познакомить с трудностями людей низкого происхождения. Учителя и слуги должны были говорить только на латыни, чтобы этот язык стал для малолетнего Монтеня родным. Строгое воспитание, казалось бы, контрастировало с либеральными взглядами отца семейства – это модная в наше время аберрация, стремление ассоциировать либерализм с развязностью и излишествами. В действительности либерализм, полагая свободу личности главной ценностью, не стремится к упразднению принципов. Свобода не есть отсутствие ограничений и законов, это всего лишь возможность самостоятельно их устанавливать. Либеральное видение общественных отношений никак не предполагает безответственности или вседозволенности – либерализму свойственна, как минимум, нетерпимость к нетерпимому. Так же и либеральный гуманизм, кстати, введённый в широкое пользование именно Монтенем, не предполагает пацифизма. Гуманистические убеждения требуют своей защиты с оружием в руках.

Château de Montaigne

Воспитание принесло свои плоды. Монтень стал талантливым юристом, работал на государственной службе, ценился и награждался. Кроме того, он был признанным мыслителем, повлиявшим на самых сильных людей Франции того времени – королей Генриха III и Генриха IV. Пока первый был жив, второй был гугенотом, и они воевали друг против друга. Оба они воевали также с третьим Герихом, Гизом, представлявшим Католическую лигу. Франция была истощена религиозными войнами, и Нантский эдикт [о веротерпимости – прим. ред.] ей был необходим не просто для развития конкурентоспособности, но для элементарного выживания. Монтень знаменит тем, что создал дискурс, в рамках которого такое примирение стало возможным. Его скептицизм и толерантность повлияли на умы королей, а хороший вкус обеспечил идеям гуманизма собственную эстетику. По крайней мере, задал направление её развития.

Монтень также ввёл фактически новую литературную форму, снабдив европейцев удобным инструментом полемики. Эта обычное эссе, сегодня встречающееся в каждом едином экзамене по английскому языку и в каждом уважающем себя интернет-издании. Переход к эссе, малой форме, содержащей ещё и художественный элемент, сам по себе является проявлением либерализма. Разумеется, содержание эссе Монтеня, которые в русском переводе почему-то называются «Опытами», полностью соответствует духу их формы. Эстетика либерализма – это ещё и эстетика эссеистики, полемики и суждения. Когда оппоненты рождают в споре истину, не читая друг другу анафему и не прибегая к насилию. Да и не в насилии дело – два французских дворянина могут встретиться у Ла-Рошели, отстаивая свои религиозные убеждения, и выстрелить друг в друга из мушкетов, но перед этим проявят уважение, сняв шляпу перед оппонентом. Потому что личность – это святое, и она имеет право на принципы, и имеет право их защищать. А то, что для этого применяются мушкеты – так и век не двадцать первый. Хотя и в двадцать первом веке есть ещё случаи, когда свой гуманизм и свою толерантность надо защищать посредством огнестрельного оружия. Либерализм не предполагает лёгкой жизни, он всего лишь объявляет её ценность.

Защита гуманистических убеждений

Возвращаясь к Монтеню, нужно сказать, что эссе Фрэнсиса Бэкона, Монтескьё и Вольтера, вдохновлённых им, упрочили положение либерализма, фактически создавшего Эпоху Просвещения. На этом примере видно, как может либеральный ум быть двигателем развития общества, когда последнему жизненно необходим пересмотр ограничений. Принципы, с которыми Европа вошла в Новое время, не соответствовали запросам богатевшего и умневшего населения, поэтому ей понадобился либерализм. Не пацифизм и неразборчивая терпимость, которую сейчас ассоциируют с этим термином, а здоровый скептицизм и фокус на гуманистических идеалах. Когда либерализмом называют слабость, это подменяет понятия. Нет слабости в том, чтобы осознанно дать некоторым вещам развиваться самостоятельно, не требуя от них подчинения своей воле и не создавая лишней ответственности.

Поэтому эстетика либерализма – это, в самом широком понимании, эстетика свободы и движения, а последние два понятия не подлежат консервации. Либерализм не может закончиться в веке Руссо, в веке Глэдстоуна или в веке Николая II, он может только ненадолго пропадать из дискурса. Но это обходится обществу очень дорого. Например, в Португалии к концу правления Салазара накопилось такое несоответствие между уровнем развития общества и утилитаристской ультраконсервативной политикой традиционалистов Нового Государства, что страна угодила в гораздо более губительную крайность – левый фланг. Революция сходу подарила независимость колониям, за которые португальцы пролили достаточно много крови в двадцатом веке, а экономика страны сейчас соседствует с греческой среди европейских аутсайдеров.

Это не либеральная пропаганда, но она заимствует либеральную эстетику

Либерализм часто путают с карикатурами на него. Так же и консерватизм зачастую приписывают откровенно обскурантным идеологиям, хотя он вовсе не обязан приводить к коллективизму и порождать тоталитарную эстетику. Собственно, если бы в России была развитая политическая культура, дихотомия либералы-консерваторы ей бы подошла. Но в нашей недавней истории было слишком много авторитарного обскурантизма, а преемственность с исторической Россией безнадёжно потеряна, поэтому в первое время только либерализм может выработать хотя бы какие-то базовые ценности, чтобы консерватизм потом их защищал. Либерал – это не человек с пустыми руками, но человек с пустыми руками (а мы сейчас за душой почти ничего не имеем) обязательно должен быть либералом. На этом тему консервативной революции хотелось бы закрыть.

Алексей И. Осколков