Эссе

Бесконечный тупик

О подоплёках галковских молодчиков

Р ано или поздно это должно было случиться. Ну что же, дорогой читатель, вот мы и доехали до творчества Галковского. Темы, конечно, требующей от автора аккуратного вводного маршрута, завитками горных троп бережно вводящего публику в курс проблемы. Но мы себе такого позволить не можем, поэтому предлагаю сразу без оглядок прыгнуть с серпантина вниз головой в расстилающуюся бездну предмета этого… пусть будет «очерка». С одной стороны, это изрядно сэкономит Ваше время, с другой — избавит нас от необходимости перебирать заведомо проигрышные в своих клише вводные. В общем, все в плюсе, так что к чёрту — понеслась.

Дело вот в чем. Лет двенадцать назад, когда статус ЖЖ-шного блогера-тысячника мог реально сделать Имя даже герпетологу из забытой богом провинциальной глуши, никто и подумать не мог, что «Галковский как явление» перерастет «Галковского как писателя». Нынешний расклад с чудовищным, прямо-таки пандемическим распространением фразочек-маркеров про «надобность» «понимания» «трудоголиков» «с» «большой» «буквы» на заре Web 2.0 казался бы законченным абсурдом. Речь, конечно, про широкий форс в узких кругах, но подобного результата десяти лет непрерывного диалога Дмитрия Евгеньевича с отечественным Легионом, пожалуй, не ждал и не желал никто: ни почитатели Галковского, ни его ненавистники, коих к 42 годам славящийся умением заводить доброжелателей ДЕГ завел немало. Да и для самого Галковский такой крен популярности был бы тем еще сюрпризом.

Понятное дело, что начавшаяся в 2002 году игра на относительно массовую аудиторию в итоговом счете должна была привести к чему-то в этом духе. В конце концов, человек честно сказал, что хочет посредством ЖЖ найти жену и обеспечить регулярное издание единственной своей книги — с первой задачей справился на пять баллов, со второй — на троечку. Однако в сложившейся сегодня комедии положений пострадала именно книга, которая, собственно-то, и должна была «расти» (конечно, в условиях нормального государства, свободного от «союзов писателей»). В итоге по пути к «Бесконечному тупику», его потенциальный читатель сталкивается сначала с ореолом тысяч странных персонажей в соц. сетях, у которых любое упоминание Туманного Альбиона в новостях вызывает приступ щенячьего восторга. Затем ему предлагается под лупой изучить историю взаимоотношений «клуба бывших друзей Галковского», после чего идет отчаянная попытка понять, что такое «Утиное движение» и как оно связано с EVE Online. Наверняка в поколении 80-90-ых годов найдутся счастливчики, которым удалось взглянуть на гипертекст «Тупика» до Холомогоровых, Козлачковых и Гудилапа, но окружающая «Галковского как явление» мишура, частично созданная и им самим, имеет свойство крайне сильно отвлекать каждого, кто впервые встречает это имя. Поэтому любой намек на скатывающееся в чистую бессмыслицу обсуждение личности Дмитрия Евгеньевича мы оставим в стороне. А вот о «Бесконечном тупике» выскажемся поподробнее.

Этот тысячестраничный текст — культурная аномалия, ошибка в коде советской информационной среды (да и всего советского общества), промелькнувшая на самом старте перестройки. Говоря это, я не преследую цели написать очередной панегирик Галковскому, а всего лишь констатирую факт: весь уклад жизни СССР даже образца 1986 года физически препятствовал созданию чего-то подобного. Однако написан «БТ» был, с этим, безусловно, нужно было что-то делать, и — ответ нам известен — книгу предпочли просто не замечать еще лет 10. Не до саморефлексии тогда было русским, хотя чуть ли не стены их городов вопияли о том, что время для такого акта было самое подходящее. Нам хватило сокращенного издания Солженицына, после чего мы пошли бить шишки дальше. Но здесь причина в самом изложении. Русскими глазами 2016 года «БТ» воспринимается разительно иначе, чем он мог быть воспринят тридцать лет назад. Да, сказал банальность, но интересна здесь главная причина различия восприятия. Это, хе-хе, компьютерные игры и мы, на них выросшие.

«Бесконечный тупик» был назван философским романом, а, как мы знаем, романы наиболее легко поддаются экранизации. В общем, роман как жанр, представляющий собой развивающийся во времени линейный сюжет, справленный изобразительными средствами, подготовил публику XX века к кинематографической эпохе настолько качественно, что эволюция от экспериментов «Выхода рабочих с фабрики» и «Прибытия поезда» братьев Люмьер до массовой эпопеи «Рождения нации» Гриффита заняла какие-то два десятилетия. С поправкой на логистические трудности — с развитой гражданской авиацией, сокращавшей путь через Атлантику и, соответственно, облегчавшей контакты европейской и американской школ, этот прыжок совершили бы лет за пять. Великие «кинематографисты» прошлого, Уайльд, Гюго, Толстой и их коллеги, сделали за работников зарождающейся индустрии всю творческую работу, фактически оставив им только задачу ее технического воплощения. Литература стала топливом кино годов так до 30-ых, если не позднее. Дальше оставалось только «вертеть» в пространстве линейное изложение, которое можно прокручивать с конца (Гаспар Ноэ), распускать пучком в геометрической прогрессии (Кристофер Нолан), зацикливать (Гарольд Рамис) и разрывать всеми возможными способами (Дэвид Линч), но от самого объекта пространственной кривой у кино сбежать так и не получилось. Его же зависимость от литературы лишь описала круг: формат издающихся в периодике романов заложил концептуальную основу для золотого века телевидения. И им же был уничтожен, начиная где-то с «Твин Пикса».

Так вот, а как вам такая сверхзадача — пробуйте-ка экранизировать гипертекст! Материю, противящуюся всякому линейному видению, в которой движение возможно не только взад-вперед, но и влево-вправо и чуть ли не вверх-вниз. И, наверное, самое главное, в которой это движение свободно от деспотической воли авторского изложения и полностью оставлено на произвол читателя. Можно было бы, конечно, линейно высветить каждую ссылку, но вы только представьте себе производственные издержки такого подхода, обреченные на провал из-за отсутствия произвольности путешествия по сноскам. Какой уж тут «философский роман», когда «Бесконечный тупик» — это «философское место». Если точнее, «философская игровая локация».

Фасад здания, архитектура которого задана самой структурой повествования Галковского, должен бы вырисовываться прямо из названия. Но читатель как-то автоматически принимает его за не особенно изощренную метафору, в то время как образ лабиринта по мере погружения в текст становится гораздо более материальным. Перед нами предстает убранство постройки со строгим до неприличия вестибюлем, содержащим в своей обстановке лёгкий намёк на то, куда вы попадаете. Первая ссылочка-дверь — и вот Вы в вытянутым вдоль захламлённым атриуме, ведущим во все 949 разноразмерных комнат, коридоров, залов, чуланов, кухонь, душевых и ватерклозетов.

Само местечко — нечто среднее между заброшенной гостиницей, жёлтым домом и моргом: никаких других ассоциаций обитатели русского Сайлент Хилла не вызывают и, пожалуй, вызывать не должны. В конце концов, на момент написания книги было живо, дай бог, с десяток действующих лиц, а жив ли кто-нибудь сейчас, кроме самого Галковского-Одинокова — большой вопрос. Это призраки, чьи муки, заботы, болезни и неразрешённые за земную жизнь внутренние конфликты пропитывают и без того затхлый воздух «Бесконечного Тупика». Кстати, сам Одиноков здесь выступает в роли классического игрового протагониста. Деперсонификация Галковского при настолько личном характере «романа» потребовала придумать не только героя, но и автора. Не берусь провести прямую между таким приемом и знаменитым «молчанием Гордона Фримена», но эффекты действительно сопоставимы: почувствовать себя Одиноковым почему-то очень хочется и это слияние «типично русского способа мышления» с Вашим собственным в определенный момент достигается полностью. И вот тут происходит страшное — проявляется осознание того, что Вы сами становитесь персонажем «Бесконечного тупика». Очевидно, такой эффект достигается за счёт документального характера приводимых Галковским исторических фактов и цитат (цитат, цитат, цитат, цитат…) из дневников, писем и мемуаров десятков реальных исторических личностей, которые за счёт вала ретроспекций и вырываний с мясом их личностных счастий и трагедий, становятся ещё реальней. Объективная русская и российская реальность последних трех веков начинает сиять какими-то новыми красками, втягивая внутрь себя реальность Вашу, субъективную. Внутренний диалог с Одиноковым в эту секунду доходит до признания: «Ты не я, а я не ты, но мы ЗДЕСЬ. ВМЕСТЕ».

Идешь по битому кафелю очередного темного коридорчика. Что-то прошмыгнуло под ногами; нащупываешь выключатель на стене. Щёлк — кот! «Кыса-кыса-кыса…» А он под дверь. А за дверью стоны-плачи: Бердяев сидит, Мура бедного оплакивает. Не пережил питомец освобождение Парижа. «Черт! А ведь у меня тоже кот умер. Так-то я его любил… Помню, Достоевский писал, что…» И ещё дверь, а за ней ещё одна. И шкафчик, и черный ход, а там ещё коридор — 950, 951, 952… Еле заметно «Тупик» начинает уже достраиваться Вами, не только не нарушая общей гармонии здания, но и дополняя его. Книга становится чем-то большим. По крайней мере, намеком на что-то большее.

Галковский собирался написать роман о русской национальной идее, так сказать, провести её ревизию. Ну, к идеям у нас отношение понятное: мы больше по ягодам и чаю. А вот что получилось сделать точно, так это высветить адекватные времени очертания национального мифа, отобразив его так, как до этого не делал никто. Именно в этом ключе «вседостраивания» и должна была бы вестись дискуссия о «Бесконечном тупике». Обсуждали же в основном антисемитизм Галковского в меру собственного антисемитизма, так что на этой почве до сих пор есть чем заняться.

Ах да, чуть не забыл. Понятное дело, из «Бесконечного тупика» выходов никаких нет. Его можно игнорировать, про него можно вообще не знать, но миллионы поломанных русских судеб в качестве прямых и косвенных следствий 1917 года — это объективная реальность. Как и русская литература, русский либерализм, русское юродство и русское сектантство. Переплетаясь между собой, они подарили нам уникальный в своей кровавости национальный миф, применение которому еще только предстоит найти. Так что, повторюсь, мы ЗДЕСЬ. ВМЕСТЕ. За заколоченными окнами — мгла. Добро пожаловать!

Максим П. Мозжухин