Эссе

Неизвестный Эрмитаж или как я ходил в

ВНИМАНИЕ! ДАННЫЙ ТЕКСТ ПУБЛИКУЕТСЯ БЕЗ СОХРАНЕНИЯ АВТОРСКОЙ ПУНКТУАЦИИ И ГРАММАТИКИ! РЕДАКЦИЯ КАНОНЕРКИ И ЛИЧНО АВТОР НЕ НЕСУТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ПОСЛЕДСТВИЯ!

Vita brevis, ars longa!

Петербургский холодок сменяется теплом и ощущением монументального. Это я захожу с занесённой снегом Дворцовой площади в Эрмитаж с самого-самого парадного входа. Вокруг меня носятся школьные экскурсии, парочки влюбленных, басурманские туристы и, конечно же, непонятно как попавшие сюда люди в спортивных костюмах. Огромные залы, людские массы, мягкие красные мраморные лестницы, на которых любят фотографироваться. Но я иду в другое место, я тороплюсь. Неловко пробираясь сквозь любителей селфи, я попадаю в огромный зал с портретами полководцев. Все они статные, крупные, но в портретах есть явно издевательские детали – то пузико явно выпирает, то шпага явно болтается, а кое-где и мужское достоинство также явно выпирает из под плотных белых рейтузов. Моя подруга-художница радостно замечает эти милые мелочи и говорит, что в этом и есть смысл подобных картин. Обидевшись за честь мундира и русское офицерство, я отправился в зал голландских художников. Надо сказать, что отправился я вслед за упомянутой подругой-художницей. Она говорит, что у голландцев хорошая художественная школа. Я верю. Коридор за коридором, поворот за поворотом, и вот мы на месте.

И тут меня порадовало многое. Во-первых – народу категорически мало, а те, что есть, пробегают мимо в другие, не менее интересные залы. Во-вторых – немалое количество автопортретов. Моя спутница ехидно замечает, что большинство художников приукрашивают самих себя. Я соглашаюсь, смотря на лица господ, навечно застывших в нелепых для нашего времени позах. Вдруг — искренний восторг. Автопортрет Ламберта Ломбарда заставляет меня остановиться. Это не какой-то выспренний портрет художника-нарцисса, не какая-то невозможная мечта – это и есть сам художник, смотрящий на нас своим тяжелым взглядом. Лицо изрезано временем, а может быть и шальным ножом бытия, волосы и борода всё ещё сохранили краски молодости, но руки выдают почтенный возраст этого человека. Его смачный торс выделяется своим размером, он давит и захватывает пространство картины, жеёлтый отступает под давлением черного, это пленит. Все эти тонны сообщений про мужественность давно были выражены в этом человеке – на нас смотрит мужчина во всех гендерно возможных смыслах слова. Чертовски приятное эстетическое впечатление.

WOA_IMAGE_1
Автопортрет, Ломбард, Ламберт. 1506-1566

Но останавливаться мы не могли — моя спутница хотела показать мне нечто в другом зале. Я устремился за ней, одновременно шумно вдыхая трюизмы её духов и имперскую пыль. Вот я остановился, отпустив её далеко вперёд – моё внимание резко переключилось на очередное.

(Примечание главного редактора — на этом моменте количество пафоса и не очень хорошей, но трудолюбивой публицистики стало зашкаливать. Осторожно, читатель! Как же я устал это редактировать. Как же я от них ото всех устал.)

Дамы и господа, это оно. Истинное неонасилие. Картина “Охотничьи трофеи” под авторством Мелхиора де Хондекутера. Я смотрю на неё, мне одновременно страшно и в то же время я чувствую какой-то мясной кайф. Кролик, привязанный за лапу к ружью, свисает головой вниз, его пустые глаза хранят какую-то энергию. Капли крови стекают из его закрытого рта. Рядом труп индюшки небрежно лежит рядом. Картина темна, но можно увидеть и охотничий рожок, и другие приспособления для охоты. Я чувствую барочную мощь и притяжение, этот самый запретный ужас, который чувствуют люди либо в окопе, либо попав под действие поражающего вещества BZ, что вселяет ужас и доводит до самоубийства. И самое удивительное, что рядом с этим запретным ужасом лежит искусная, абсолютная радость. Точно так же, как этого кролика, подвешивали своих врагов великие воины давних эпох, точно так же, как и тело индюшки, победители бросали на камни тела побеждённых. Я даю координаты по рации, накрывая позицию врага. Я бегу по улицам пригорода, догоняя какого-то беднягу. Насилие внутри меня. Картина лучше снаффа, цепляет и тормошит ничуть не хуже. Кхм.

na_rGQuZdec

Кашель сзади приводит меня в чувство, она смотрит на меня с легким укором и с истинным ужасом на картину, предлагает уходить. Адреналин перестает действовать, теперь я замечаю, что зал полон подобных картин. Одна жёстче другой. Издевательский Хондекутер мешает насилие и краски снова и вновь. Но мне уже более страшно, чем интересно, я послушно киваю головой. Мы покидаем зал.

Пару минут я всё ещё брожу машинально, то поднимая взгляд, то опуская. Мы дошли до религиозных картин. Триптихи, портреты святых, полотнища. Всё монументально, всё серьезно. Но я прохожу мимо. Спутница, тоже без особого интереса осматривает картины, но тут она застывает в полушаге от выхода. Я останавливаюсь тоже. Мне не видно картины, и я решаю сначала прочесть название – “Месса Св. Григория” неизвестного среднерейнского художника второй половины XV века. Дама отошла, заметив меня рядом, и открыла мне обзор. Передо мной предстал Христос. Иисус изрезан, он кровоточит, но он не на кресте. Он стоит в анатомической ванной, а за ним тот самый крест. Вокруг него святые, за крестом — лица обычных людей. Не знаю, почему, но почему-то мне более всего хочется закрыть его лицо. Оно бесконечно устало. И мне его невероятно жаль. Я смотрю на лицо моей подруги – она также с бесконечной тоской и жалостью рассматривает лик Сына Божьего. Мы переглянулись, и, ничего не сказав, понуро пошли далее. Но я уверен, что мы оба, так или иначе. покидая помещение, думали о том, как предугадал неизвестный автор будущее. Спаситель устал уже в 15 веке, а в наше время он уже умер, отдав бразды правления кому-то ещё.

DSC_3376s

Я лишь поправил галстук. На общем консилиуме двух псевдоинтеллектуалов было решено отправиться на первый этаж, дабы посмотреть на наследие античности. Миновав все залы, что уже проходили, и искоса смотря на полотна, попутно распихивая других посетителей, мы прибыли в нужное крыло Эрмитажа. Народ туда не особо тянулся. Зря. Я был поражен. Художница водила меня от экспонату к экспонату и рассказывала мне про античных богов, людей, императоров, фараонов, творчество, лики великих. Безделушки сменяли барельефы, бюсты сменялись статуями в полный рост, боги и императоры смешались с другими неизвестными людьми той эпохи. Я получал чистое эстетическое удовольствие, я был, как обычно, опьянен. Спутница, оживившись, рассказала мне о том, что римские скульпторы относились к императорам как к должностным лицам и изображали их как есть – с дефектами и уродствами. Я смотрю на лик императора – толстый брюзга, что максимум может дать вам гроши в ломбарде за кольцо вашей покойной матушки. А он руководил империей, двигал армии, был ого-го величиной в свое время! Но художник спокойно и методично вылепил его лицо as is. Мне стало невероятно обидно, что отчего-то hимляне осознавали, что правитель – это прежде всего чего человек, а многие мои сограждане — нет.

После императоров мы наткнулись на богов. Помимо мифологии, с которой меня знакомила подруга, меня интересовала только одна богиня – Афина. Афина – богиня справедливости и мудрости войны. Мудрости. Жуткое словосочетание. И я хотел посмотреть в её лицо и не был разочарован. На меня смотрело классическое безэмоциональное греческое, но, помимо одеяний, на ней был еще и воинский шлем. Он был надет, да, но лицо богини было открыто. Идея ясна – богиня справедливости всегда идет в бой с открытым лицом. Но, чёрт возьми, как же сильна. Я бы не хотел бы ввязаться в бой даже с одним, самым презренным противником, кабы я знал, что Афина на его стороне. Богиня мудрости войны наверняка приняла сторону Давида в битве с Голиафом, как и много раз встанет на сторону слабого, дабы восстановить баланс справедливости. Забавно то, что греческие боги все еще имеют силу, в то время как спаситель наш устал уже в 15 веке.

W6k0Qng3-ZA

Композиция кончалась, мы подошли к последнему открытому залу. Рельеф. Масштабный, на всю стену. На нем смерть и опять любимое насилие. Милый моему сердцу, отчего-то сразу захвативший меня в плен. Подхожу ближе и читаю – “Гибель детей Ниобы”. Ниоба оскорбила богиню Латону, а Аполлон и Артемида (будучи детьми Латоны) отомстили детям Ниобы – просто убили их из лука. Аполлон, будучи покровителем искусств, мстил искусно. Тут я представил себе – стрелой. А дети Ниобы – деятели современной псевдокультуры. Всё встало на свои места. Мы и есть стрела. Нас запустила культура, дабы поразить оскорбивших ее бездарей. Мы как ейные дети переживаем за свою мать. Мы уничтожим и порвём их за неё. А я как стрела, пускай и не самая острая, постараюсь со всей силы поразить подлеца.

Я смеюсь. Мне хорошо и светло. Солнце заходит, краснющие лучи проникают сквозь окна и падают багровым оттенком на рельеф. Он заиграл новыми красками, я понял, чего хочет Аполлон. Художница и я вышли на площадь, я дал ей сигарету. Она подарила мне вкусный чай, который я пил тем же вечером. Но самое удивительное, что она подарила мне намного большее – большой заряд настоящей культуры. Спасибо тебе, настоящий друг.

Холод ударил мне в лицо, мои руки обветрились, но какая к черту разница, когда в тебе зажёгся новый огонек прекрасного.

Здесь и кагор не нужен, ведь Эрмитаж пьянит куда лучше.

Юрий А. Алексеев