Эссе

Бей эстета!

Эссе о guerilla aesthetics

Эстетов не любят.

Эстеты – чудовища.

Лавкрафтианские чудовища.

Непознаваемые машины ужаса, нагнетающие неизвестность и саспенс. Нечто Джона Карпентера. Роршах Питера Уоттса. Мгла Кинга. Йог-Сотот, Ньярлатотеп, Азатот, Ктулху Лавкрафта. Ужас из иных миров, лежащий за гранью человеческого понимания.

Эстетов не любят за то, что для обычного человека это – существа с другой планеты. Эстетизация действительности – один из самых ярких и жестоких способов протеста против современной христианской морали, которая, несмотря на заявления о победе просвещённого гедонизма (который, напомню, про ешь, пей, веселись) упорно держит позиции в борьбе с…впрочем, так ли важен противник? Она жива и здравствует. Она нетребовательна: для того, чтобы быть христианином, сегодня не нужно ходить в церковь, а в Великий Пост бить поясные поклоны. Великий Инквизитор Достоевского ещё до наступления постмодерна и рождения Деррида убедительно деконструировал модель мира, в которой моральность человека определяется тем, сколько раз в месяц он смог поднять себя на утреннюю службу. Иными словами: к чёрту церкви! Лучше вспомним о том, что без этой моральной схемы нельзя помыслить Европу: она создала один из основных механизмов социального сдерживания – совесть.

Совесть похожа на бабушку-контролёршу в переходе станции метро «Лубянка» тем, что та при определённом взгляде на неё может оказаться весьма хитрой и жестокой сущностью. Совесть размечает Добро и Зло, создавая ценностную схему. Затем она поворачивается к вам и говорит:

-Только эта схема истинна. Если ты думаешь иначе, ты – плохой человек.

Если мы представим себе Абсолютного Эстета (насколько вообще возможно представить категорию) и поставим напротив него Абсолютного Европейца, я ручаюсь, они подерутся. Две ценностных системы, настроенных враждебно друг против друга по самой своей природе (покажите мне идеологию, которая хорошо отзовётся о другой идеологии!), при столкновении, вполне возможно, разнесут тут всё.

Вроде бы всё просто. У всех есть совесть. Почти все в своей повседневности руководствуются хоть какой-то, но моралью. Безоговорочная победа Добра и Зла: те расставили полицейские посты по всей ткани социальной реальности, в то время как Красивое и Уродливое скрываются в далёких горных аулах, канализациях и прочих тёмных углах. Единственное, что огорчает – такая модель не имеет никакого отношения к действительности. Мы уже давно не можем пощупать Абсолют и представить себе совесть вообще.

В двух словах: всё сложно. В уравнении оказывается больше двух членов. Люди – не агенты каких-то вселенских сил, они не бьются за Добро или Красоту, они сами – фрейдовские океаны противоречивых желаний и страстей, конфликтующих ценностей и эмоций. Они – сами для себя лавкрафтианские чудовища, раз за разом обнаруживающие внутри себя непонятные им элементы и части психики.

В этом и состоит решение конфликта Красоты и Добра. Его нет. Есть парадокс самоузнавания, почти психоаналитическая проекция христианского Добра, которое однажды вгляделось в Красоту и увидело своё зеркальное отражение, более глубокую дихотомию, которая сводит вместе просвещённых гедонистов-эстетов и благоверных христиан. Естественно, от этого оно впало в праведную ярость.

Я говорю о дихотомии удовольствия и боли. Это не значит, что придётся пойти на затасканный ход превращения человека в животное, испытывающее только боль или экстаз (что, кстати, неправда. Шимпанзе узнают себя в зеркале!). Это значит, что и христианская дихотомия Добра и Зла, и эстетическая двойка Красивого и Уродливого определённым образом работают с удовольствием и болью, что делает их почти неразличимыми.

Быть нравственным человеком – значит, вне зависимости от религиозной принадлежности, делать своей ролевой моделью скромного нью-эйджера из Вифлеема. Страдать за других.

Высаживаться с канонерки, и, насаждая здоровое, доброе и вечное в отсталых туземных селеньях, утверждать дело Империи. Читай – страдать за Империю.

Пить горькую о смерти философии структурализма вместе с двумя докторами философских наук. Читай – страдать за Философию.

Ввязываться в драку с группой подвыпивших внутренних колонизаторов из Химок, возвращаясь со званого поэтического вечера. Читай – страдать за социально-детерминированные шаблоны поведения двадцать первого века, которые привели историю к борьбе между авангардной постхипстерской модой и закоснелым механизмом социальных санкций в лице нескольких джентльменов-консерваторов.

В юнгианской аналитической психологии такое – признак здоровой личности. Не сводить свою жизнь к повседневности и быту, отождествляться с трансцендентным трансперсональным началом – стильно, модно, молодёжно, ультрахардкор и способствует здоровой работе психики. Правда, если страдать только за что-то, можно легко стать фанатиком. Нужно заземляться.

Вот здесь-то в повседневной жизни и пригождается эстетика. Красивое и Уродливое учит человека страдать эгоистично, страдать для себя, а не для кого-то ещё. Притчей во языцех стала старое-доброе русское чувство приятной тоски, боли, щедро замешанной на глубоком чувстве безысходности, возникающее во время просмотра паблика «Берёзка» и в итоге приводящее человека к катарсису.

Это не стоическое безразличие к боли и не попытка разумно распределить страсти и эмоции, идущая от Эпикура. Это боль в самом обычном, повседневном смысле этого слова. Это боль, напоминающая человеку о том, что он тут вообще-то немного как живёт. Это отчаяние. Страдание. И это хорошо. Это может оказаться честнее возвышенного страдания христиан, обещающего вечное блаженство. В конце концов, эстетика — это радикальный протест иерархии против всеуравнивающего послания апостола Павла: тот говорил, что спастись может каждый, на что эстетика ответила:

-Есть вещи красивее или уродливее других вещей. Они не равны, и ничего с этим не поделать.

Поэтому, если эстетика — то партизанская. Она не бывает абсолютной — если она станет такой, то перестанет причинять боль. Если упаковать её в тяжёлый свинцовый гроб философского текста, заточить в башню из слоновой кости и в таком виде отправить спасать мир — та долго не протянет.

Потому что если всё время спасать мир, можно легко спечься. Иногда приятно пострадать просто так, от широты душевной.

Для себя.

Степан В. Козлов