Эссе

Револьвер извращенца: ценности калибра .45

Эссе о риторике револьвера, идеологической нагруженности барабана и бесчеловечности Клинта Иствуда

Револьвер, всё-таки, безумно романтичное оружие.

Дело здесь не в том, что романтичны сеттинги, популяризовавшие этот вид оружия. Вестерн (если говорить о первых американских вестернах до «Долларовой трилогии») – это старая европейская сказка, переведённая на язык пороха и полуденного зноя, щедро замешанная на европейском же рыцарском эпосе. Мораль в нём легко делится на чёрное и белое, главный герой до боли в зубах положителен и в конце фильма часто грешит побегом в закат вместе с такой же моральной, как он, девушкой, вызволенной им из лап злодея.

Вестерны – это кристаллизованная романтика. Впрочем, мне кажется, в револьвер – один из кодификаторов жанра – заряжено целых шесть романтических зарядов, по мощности во много раз превосходящих весь антураж и фабулу как классических, так и постклассических вестернов.

А всё дело в том, что револьвер – это последнее простое оружие. Сцена из «Хорошего, Плохого, Злого», в которой персонаж Илая Уоллака непринуждённо и в очень короткие сроки собирает себе новый револьвер в оружейном магазине, а затем так же непринуждённо, и, пожалуй, даже быстрее, грабит этот магазин, вполне соотносится с реальностью. Револьвер – это, даже по сравнению с современными ему пулемётами, винтовками и первыми полуавтоматическими пистолетами – очень просто.

В «Нагане» 1895 года, к примеру, было всего тридцать девять деталей. И это при полной разборке вместе со всеми крепёжными частями! Это произведение оружейного искусства было открыто человеку, обслуживать его и вести прицельную стрельбу из револьвера мог каждый, что, однако, не значит, что револьвер был социалистически ангажирован. Его простота, лёгкость в сборке и богатая родословная, через генеалогию вестерна наследующая европейскому эпосу, отсылает нас к рыцарскому оружию. Держась за металлическую, обитую кожей или отделанную костью рукоять, каждый владелец револьвера становился рыцарем – в конечном счёте, само оружие начинало говорить о личности его владельца. Хорошо ухаживает за револьвером (мечом)? Хороший человек. Плохой? Злой?

Да, в финальной сцене того же самого «Хорошего, Плохого, Злого» это прослеживается лучше всего. Мексиканская дуэль в залитой солнцем техасской (на самом деле испанской) пустыне, на древнем, как мир, кладбище. В этой сцене играет шесть актёров. Три пары глаз – и три револьвера.

С глазами всё ясно – Уоллак обливается потом, его взгляд бегает из стороны в сторону в страхе и истерической, готовой взорваться готовности стрелять, бежать, кричать etc., Ван Клиф медленно, словно змея, переводит свои ангельские глазки с одного противника на другого, а Иствуд в спокойной уверенности рассматривает своих оппонентов, будучи, кажется, совершенно не заинтересован в исходе малобюджетного спагетти-вестерна, почти сразу после выхода в прокат ставшего легендарным.

С револьверами всё гораздо интереснее – и прозаичнее. Злой стреляет (пытается стрелять) из того самого, на коленке собранного агрегата, висящего на верёвочке, привязанной к его шее. Это оружие быстрой и сравнительно честной схватки – если оно выстрелит, его обладатель выйдет из боя победителем.

Револьвер Плохого, как и костюм владельца, выдержан в тёмных тонах, изящен, и, как и весь внешний вид персонажа Ван Клифа, заявляет: «Я убью тебя. И я сделаю это красиво». Именно поэтому The Bad выглядит настолько полным чудовищем – эстетика, которую он эксплуатирует – это отнюдь не эстетика холодного, машинного и дискретного убийства, почти хирургической операции на мозгу оппонента – это эстетика не лишённой изящества насильственной смерти, рвущаяся назад, за границы Нового Времени, к Средневековью и Античности.

Парадоксально, но если позволить говорить не персонажам, а их револьверам, борьба Хорошего, Плохого и Злого становится не поединком трёх маргинальных «вольных стрелков», а героическим мифом о смене эпох и эстетике смерти. Хороший – Герой постмодерна, эффективный и потому побеждающий в схватке. Его простецкий «кольт» до поры до времени спрятан за широкими складками порванного в двух местах плаща, скрыт, и обнажается только в момент выстрела. Поэтому один взгляд Блондинчика обещает угрозу – он не играет по правилам, он создаёт их.

Это утилитарный Герой, порождённый разочаровавшимся в себе самом Новым Временем и уничтожающий к тому моменту уже нежизнеспособного Старого Героя, Плохого, эстетизирующего смерть и всем своим видом вызывающего противника на честный поединок. The Good уничтожает Героя и его символы – шляпу и револьвер – знаменуя окончательную смерть героики и эпоса, греческого ἀγών – честного соревнования. Он предварительно вынимает все патроны из револьвера Туко, разрушая мифологическую арену мексиканской дуэли и превращая её в пространство разворачивающегося спектакля. Блондинчик не убивает The Ugly – он вступает с ним в союз. Тот рад тому, что выжил – его заявка на героизм была разрушена его неверностью определённому типу морали, его постоянные неудачи не дали ему стать антигероем, The Good облапошил его в самой важной схватке всей истории, заказав тому дорогу ещё и в трикстеры, и Туко остался тем, кем был с самого начала.

Обывателем.

Да, персонаж Уоллака – это тот самый хайдеггеровский der Mann, «просто человек», не имеющий за душой ни экзистенциальных переживаний, ни морального кодекса – хорошего или плохого. Это воплощение массы, вечный мошенник, не видящий своей жизни за пределами общества, но не умеющий интегрировать себя в него. Он не сумел оседлать рушащиеся обломки модернового общества – и закономерно слышит в свой адрес простую в своей циничности фразу:

-You see, in this world, there are two kinds of people: those who load the gun and those who dig. You dig.

И Туко копает.

В конечном счёте, это не Блондинчик обладает револьвером – он сам является рупором, через который со зрителем говорит револьверная мораль. Она проста, по-своему честна и сводится к фразе, которую словно бы произносит поворачивающийся барабан: «вот ровно столько стоит человеческая жизнь».

Гильза, капсюль, заряд, пуля. Где вы ещё найдетё оружие, которое столь явно и честно декларирует вполне определённый стиль поведения и модель жизни? Из револьвера нельзя стрелять очередями. Каждая пуля, если отвлечься от её низменных физических характеристик – это уникальный подарок праволибералов-утилитаристов всему миру, идеология, которая приняла завершённую форму в универсальных и неотвратимых весах, выверяющих стоимость человеческой жизни.

Это не оружие гуманистов. Те предпочли бы нейтронные бомбы, массовые ковровые бомбардировки регулярной авиацией и химическое оружие. Револьвер антигуманен (страх какой, он даже руку может оторвать!) – но честен. Тридцать девять деталей, семь – или шесть, в зависимости от страны обитания, патронов – и комбинированный обед из ценностей Нового мира готов.

То ли дело корабельные пушки.

Степан В. Козлов