Эссе

Револьвер, акмеизм, авантюризм

Эссе о русском символизме и приятных особенностях револьвера

Была в Африке начала прошлого века независимая страна. На тот момент единственная, к слову. Это православная Эфиопия. Остальной материк был полностью ангажирован на колониальную кадриль европейскими странами ещё в незапамятные времена, поэтому России пришлось сосредоточиться на братской Абиссинии, по счастливому стечению обстоятельств обращённой в православие предусмотрительными греками ещё полторы тысячи лет назад. Главному эфиопскому феодальному кесарю был послан в качестве военного советника заслуженный русский офицер по фамилии Леонтьев. С ним, как водится, поехала команда отпускников. Духовность и поставки оружия сыграли свою роль — российско-абиссинские отношения подходили к установлению лёгкого дружеского протектората. Однако не одни мы такие умные в белом пальто стояли красивые, как могло бы на радостях показаться.

Итальянцы были одной из обделённых колониями наций. По крайней мере, они так думали. Депрессия римских начальников по этому поводу привела к переброске отборного итальянского экспедиционного корпуса прямо через границы наших православных братьев. По счастью, Леонтьев принял в конфликте сторону Уилла Смита и Дензела Вашингтона, а не проклятущих фашистов-макаронников. В ответ на это господа итальянцы проиграли решающее сражение небольшой войны, потеряв почти в три раза больше убитыми. Леонтьев был награждён всеми возможными титулами, а из южной части страны ему сформировали личный улус. Так работала наша soft power в Африке больше ста лет назад. Кроме того, одновременно с этим в Африке работала very soft power — Академия Наук отправляла в экспедиции исследователей, в обязанности которых входило и построение контакта с местным населением. Например, в Африку катался Николай Гумилёв.

Как жил Гумилёв? Многие люди предпочитают говорить о том, как он умер. Разумеется, это важная тема, и без неё не обойтись. Но сейчас говорим о жизни. А также о револьвере как о её символе. Ведь что есть Русь, как не дыхание полной шестизарядной грудью? Гумилёв плохо учился в школе, рано начал писать стихи, издавал книжки на деньги родителей. Был чуть ли не единственным учеником Брюсова, к которому последний относился с теплотой. Создал, в конце концов, школу акмеизма, в штыки принятого петроградским истеблишментом. Но это всё Гумилёв-поэт, а если человек только поэт и больше никто, то плохи его дела. В том числе плохи его дела как поэта.

Начать стоит с того, что Гумилёв пошёл добровольцем на фронт в 1914 году. Известно, что кроме него из больших поэтов так сделал только некто господин Лившиц. Поскреби Лившица — найдёшь великорусского шовиниста, который идёт воевать на империалистическую войну и вообще всячески угнетает рабочий класс. То же самое, как выяснилось, можно сказать и о Гумилёве. Произведение последнего в унтер-офицеры, вручение знаков отличия и отзывы сослуживцев дают однозначное представление о его настрое и воинских качествах. Часто утверждается, что цвет нации — это её офицеры. Как видно, рядовой и унтер-офицер тоже могут иметь зарезервированное место в элите.

Империалистическая война — это хороший индикатор. Товарищи советские часто скептически относятся к людям, безоговорочно поддержавшим, страшно сказать, свою страну в вооружённой борьбе против Германии. Мы тоже отдаём себе отчёт в том, что такое поведение не соответствовало интересам мировой революции и разрушению проклятущей тюрьмы народов, но почему-то со странной теплотой относимся к участникам. К участникам на нашей стороне. Это всё отступление, призванное поставить галочку в анкете Гумилёва — с немчурой воевал, за большевизмом замечен не был.

Самое интересное начинается дальше, когда речь заходит об Эфиопии. Там Гумилёв побывал в экспедиции дважды. Помимо собирания экземпляров и записей о народонаселении, Гумилёв занимался тем, что был белым человеком в Африке. Попросту говоря, колониализмом. Для многих ли людей привычен взгляд на Россию как на колониальную страну? Несмотря на живых сибиряков, периодически прибывающих по разным вопросам в столичный регион, вовсе нет. Ещё меньше людей согласно ассоциировать образ Индианы Джонса с кем-то из наших путешественников. Конечно, надо признать, Николай Гумилёв и Харрисон Форд мало напоминают друг друга внешне. Однако первому не меньше, чем второму, приходилось стрелять, участвовать в погоне, охотиться и исследовать малопонятные и очень опасные гетто. Винтовка и револьвер — вот основные спутники русского человека в Африке, помимо переводчика из местных. Револьвер как более мобильный и визуально адаптивный предмет, таким образом, служит в качестве символа авантюризма. Авантюризма в самом утилитарном смысле слова, можно даже сказать, этатической его стороны.

Это один из наименее раскрытых потенциалов русского культурного пространства. Всем известны примеры Ермака и Минина с Пожарским, удачливых авантюристов старой России. Но они жили слишком давно. В условиях драчливого начала прошлого века у нас был козырь — тот самый авось, который господа культурологи с уверенностью включают в так называемый «русский менталитет». Человек с револьвером, исследующий почти в одиночку Абиссинию и на равных разговаривающий с её самыми авторитетными джаззменами — это как нельзя лучше подходящий для такой роли русский авантюрист и колониалист. Из револьвера можно стрелять в крокодилов, захотевших уточнить порядок пищевой цепочки, а также в местных бандитов, которым внезапно понадобились часы и сапоги российского производства. Удобства этого прекрасного механизма системы Нагана мы уточняли ранее.

Гумилёв также известен как человек, свободный от бытового насилия. Любители противления злу насилием тоже не найдут в нём своего единомышленника, да и не в этом суть нашего шестизарядного символизма. Оставшись в Петрограде после революции, он не пытался участвовать в восстаниях, никого не вызывал на дуэль, не угрожал револьвером своей жене и детям. В общем, соблюдал технику безопасности. К слову, его жена, Анна Горенко (Ахматова), была из тех женщин, которые с очевидностью не могут составить пару подобному Гумилёву человеку. Обладавшая довольно заметной гордыней Ахматова, например, просила не называть себя поэтессой, а к фронтовым и литературным достижениям мужа относилась более чем холодно. Однако и в этом — браке с женщиной, с которой не выйдет брака — тоже состоит молодость и авантюризм русского характера. Если женщина, то женщина мечты. Если политические убеждения, то убеждённый монархизм. Если умирать молодым, то за бессмертие. Поэтому если символ жизни — то револьвер.

Алексей И. Осколков