Эссе

Голядкин из Алтуфьево

Эссе о применимости архетипов Достоевского к нынешним московским пригородам

Алтуфьево — это небольшой район на северной окраине Москвы. Его название ни о чём не говорит даже некоторым москвичам, а людям из-за пределов столицы он вовсе неведом. Голядкин — это известный персонаж «Двойника» Достоевского. Как он связан с Алтуфьево? Никак. Голядкин жил в Петербурге сороковых годов позапрошлого века, в то время сложно было представить себе какое-либо Алтуфьево, Купчино и прочее. Возможно, действует и обратное — сейчас, в век окраинных московских районов, сложно представить себе Голядкина. Тем не менее, на эти два явления можно посмотреть вместе.

Что такое маленький район на окраине Москвы? Население города, по некоторым данным, перевалило за пятнадцать миллионов. Даже если это не так, а миллионов всего десять — это всё равно дикое число, около десятой части населения всей страны. Москва делится на собственно Москву — центр, лежащий внутри одного из транспортных колец, и окраинные районы — Митино, Котельники, Бирюлёво, Лианозово и остальные многочисленные «-во», «-но», «-ки». Основная часть людей живёт именно в них, а ещё больше — в пригородах, незначительно от них отличающихся. Более того, в других больших городах дело обстоит так же, с разницей только в названиях. Наше время — это пятиэтажное время, мы живём в десяти станциях метро от центра, гаражи и электрички — наш вид из окон, а хрущёвок вокруг иногда до горизонта и дальше.

Голядкин жил в Петербурге, причём в зимнем, то есть в настоящем. Как известно, предшестовавал ему Макар Девушкин, которому выпал только его наёмный угол, видный нам изнутри писем к молодой женщине в доме напротив. Голядкину же достались извозчики, присутственные места (он там работает), Фонтанка, снег, двойник в шинели и прочее. Это важно, и это с первого же взгляда отличает его от современного алтуфьевского человека. Петербург — имперская столица, центр мощной европейской страны, город славы и расцвета, и вместе с тем он стоит далеко на севере, в его гранит вмурованы гиблые болота, а темнота и холодный ветер с дождём являются самыми частыми спутниками человека на улице. Каменные стены зданий в центре города безжизненны и серы, несмотря на свой цвет, в душных коридорах с высокими потолками маячат тени будущего Раскольникова. Бедные люди — основная тема творчества Достоевского после забитых людей, ненужных людей и обездоленных людей, такова же и основная тема самой столицы. Отойдите от Зимнего дворца, и попадёте в мир сырых каменных мешков, туберкулёза и нищеты.

Голядкин потерял рассудок, встретив своего двойника, который в ходе этой «Петербургской поэмы» отнял у него всё — работу, слугу, репутацию, личность. Всё, конечно, шло к этому с самого начала, грань истерики почти пройдена в первой же главе. Человек имеет амбиции, не имея за собой ничего, чтобы им соответствовать, пускается реализовывать их и теряет всё, в самом полном и самом худшем смысле этого слова. Психопатия здесь уведена в крайность, в почти комический ужас, предтекая Хармсовский абсурд. По временам Фёдора Михайловича это был типаж, место которого в постсоветское время занял человек из пригорода. Можно ли придумать Голядкина сейчас?

Москва всегда отличалась от Питера, несмотря на некоторые внешние сходства исторических центров. Петербург, несомненно, возник на пустом месте, и в какой-то мере им остаётся — читайте «Медного всадника», или просто походите зимой ночью по Васильевскому. Москва же наполнена всем, чем можно и нельзя, представляя из себя мешанину скоморошества, злости, злобности, суеты и, как ни странно, жизни. Добираясь куда-нибудь в полуночной электричке, ощущая неприятный запах прошедшего в ней дня, глядя в окно на развороченные заборы, прикрывающие миллиарды гаражей-ракушек, ночных магазинов и толпы (толпы) людей, разошедшихся по своим четырёхсотквартирным домам, ощущаешь это как что-то аксиоматичное. Голядкин не встретил двойника, который забрал у него личность, Голядкина просто засосал и проглотил Петербург. Был человек, а потом исчез — остались только крашенные стены, закопчённая лестница да фонарь на набережной. Москва же, наоборот, скорее вытолкнет из себя тех, кто стремится затеряться в ней. Никто не пропадает в огромных множествах людей, больших скоростях и хронических неудачах, обязательных спутниках чьих-то хронических удач. Оставаясь всегда на виду, человек в Москве рано или поздно прекращает свой бег, либо отправляясь на большие высоты, либо закапываясь в глубину спальных районов, но не исчезает даже при помощи армии двойников.

Жизнь меняется, на смену «лишнему человеку» из одной столицы приходит человек из пятиэтажек другой. Достоевского обвиняли во многом, чаще всего в ужасном стиле, а иногда даже и в плагиате. Герой Гоголя, например, встретил на улице собственный нос. Двойник в сравнении с носом — это, разумеется, шаг вперёд, однако есть ещё один шаг. У гоголевского героя не было выбора, он оказался втянут в фабулу не своим собственным волевым поворотом, а неизбежностью мира Николая Васильевича. У Достоевского Голядкин стоит на развилке много раз, и всегда сам скидывает себя в пропасть. Такая модель даёт несравненно больше простора для мысли, особенно применительно к другим временам. У нынешнего Человека Алтуфьевского свои проблемы и свои болезни, во многом эволюционировавшие из таковых Голядкина, однако нынешний маленький человек — уже другой герой. В Московских пригородах и полупригородах нет Петербурга двухсотлетней давности, да и в самом Петербурге его почти не осталось. Ленинград раздавил вместе со столицей империи и её тёмный мир Достоевского, оставив лишь редкие призраки. Сегодня Голядкина быть уже не может, хотя никто и не подскажет, радоваться этому или нет.

Алексей И. Осколков